АЛИГЕР МАРГАРИТА ИОСИФОРВНА

Марк Бродкин
№19 Отрывок из будущей книги

 АЛИГЕР МАРГАРИТА ИОСИФОРВНА (1915 - 1992), российская поэтесса.

Отрывок из поэмы «Твоя победа»АЛИГЕ
И в чужом жилище руки грея,
Я себе позволила спросить:
- Кто же мы такие?– Мы евреи!
Как я смела это позабыть?

Я сама не знаю, как я смела,
Было так безоблачно вокруг.
Я об этом вспомнить не успела,
С детства было как-то недосуг.

Дни стояли сизые, косые,
Непогода улицы мела…
Родилась я осенью в России,
И меня Россия приняла,

Напоила беспокойной кровью,
Водами живого родника,
Обожгла недоброю любовью
Русского шального мужика.

Родину себе не выбирают.
Начиная видеть и дышать,
Родину на свете получают,
Непреложно, как отца и мать!

Родина!.. И радости, и горе
Неразрывно слиты были с ней
Родина!.. В любом бою и споре
Ты была помощницей моей.

Я люблю раскатистые грозы,
Хрупкий и накатистый мороз,
Яркие живительные слезы
Утренних сверкающих берез…

Лорелея, девушка на Рейне,
Яркий луч, волшебный полусон…
Чем мы виноваты, Генрих Гейне?!
Чем не угодили, Мендельсон?!

Я спрошу у Маркса и Эйнштейна,
Что великой мудростью полны,
Может, им известна эта тайна
Нашей перед вечностью вины?

Милые полотна Левитана,
Яркое цветение берез,
Чарли Чаплин с белого экрана…
Вы ответьте мне на мой вопрос:

Разве всё, чем были мы богаты,
Мы не отдали без лишних слов?!
Чем же мы пред миром виноваты,
Эренбург, Багрицкий и Светлов?!

Жили мирно, не щадя талантов,
Не жалея лучших сил своих.
Я спрошу врачей и музыкантов,
Тружеников малых и больших,

Их, потомков древних Маковеев,
Кровных сыновей своих отцов,
Тысячи воюющих евреев,
Храбрых командиров и бойцов.

Отвечайте мне во имя чести
Племени, несчастного в веках,
Юноши, пропавшие без вести,
Юноши, погибшие в боях!

Вековечный запах униженья,
Причитанья матерей и жен,
В смертных лагерях уничтоженья
Наш народ расстрелян и сожжен…

Танками раздавленные дети,
Этикеткa – „юда“, кличка – „жид“…
Нас уже почти что нет на свете!!
Нас уже никто не оживит!!!…

Мы евреи! Сколько в этом слове
Горечи и мук прошедших лет!
Я не знаю, есть ли голос крови,
Но я знаю крови красный цвет.

Этим цветом землю обагрила
Сволочь, заклейменная в веках;
И людская кровь заговорила
В смертный час на разных языках…

ОТВЕТ МАРГАРИТЕ АЛИГЕР
На Ваш вопрос ответить не умея,
Сказал бы я – нам беды суждены.
Мы виноваты в том, что мы – евреи.
Мы виноваты в том, что мы умны.

Мы виноваты в том, что наши дети
Стремятся к знаниям и мудрости живой.
И в том, что мы рассеяны на свете,
И не имеем Родины одной.

Нас сотни тысяч, жизни не жалея,
Прошли бои, достойные легенд,
Чтоб после слышать: “Это кто, евреи?
Они в тылу сражались за Ташкент!”

Чтоб после мук и пыток Освенцима,
Кто смертью был случайно позабыт,
Кто потерял всех близких и любимых,
Услышать вновь: “Вас мало били, жид!”

Не любят нас за то, что мы – евреи,
Что наша вера – остов многих вер,
Но я горжусь, горжусь я не жалею,
Что я еврей, товарищ Алигер.

Недаром нас, как самых ненавистных,
Подлейшие с жестокою душой,
Эсэсовцы жидов и коммунистов
В Майданек посылали на убой.

А наши дети гибли вместе с нами
У матерей несчастных на руках,
Протягивая ручки к нам сквозь пламя,
Кричали: «Мама! Мама!» и слезами
Лишь ярость вызывали в палачах…

Нас удушить пытались в грязном гетто,
Сгноить в могилах, в реках утопить,
Но несмотря на всё, на всё вот зто,
Товарищ Алигер, мы будем жить!

Мы будем жить, и мы еще сумеем
Талантами сверкая показать,
Что наш народ велик, что мы, евреи,
Имеем право жить и процветать.

Народ бессмертен, новых Маккавеев
Он породит грядущему в пример.
Да, я горжусь, горжусь и не жалею,
Что я еврей, товарищ Алигер.

Далее информация из русскоязычной прессы Израиля:. Знаменитое стихотворение Маргариты Алигер «Мы евреи» – отрывок из поэмы «Твоя победа», напечатанной в 1946 г. в журнале «Знамя». Многие годы авторство ответа приписывалось Эренбургу, у которого были даже неприятности в связи с этим. Эренбурга вызывали в соответствующие органы, а в семье считали, что кто-то хотел насолить Эренбургу, приписав ему авторство «Ответа М. Алигер». Ирина Эренбург, дочь писателя, подтверждала, что это стихотворение не ее отца, но что под многими его строками он мог бы подписаться.
Автор ответа - Михаил Рашкован, в то время житель г. Самаркада (Он жил в Израиле и скончался в ночь на субботу 22 марта 2014 года. Рашкован в 1939 году окончил с отличием школу и был мобилизован в армию. В начале июля 1941 г. он был уже на передовой, а в конце июля получил тяжелое ранение – первое, но не последнее. Еще дважды был он ранен и лишь в 1946г. демобилизовался. Своё стихтворение он в копиях раздал друзьям, и так оно разошлось по стране. Органы искали автора, но никто его не «заложил» и не выдал.
Марк Бродкин. Впервые я прочитал оба стихотворения без указания авторства в 1961-62 году. Мне принёс их Владик Нульман, также учившийся, как и я, на физфаке СГУ. Он гордо сказал, что это сочинили у них в Черновицах. В читальном зале саратовской областной библиотеки я прочитал послевоенное издание книги Маргариты Алигер «Твоя победа», и увидел, что стихотворение составлено из кусков самой поэмы.
Во многих еврейских семьях в Саратове хранились переписанные от руки стихотворение и ответ. Почему-то именно в эти годы они проявились в Саратове.

С ПОМОЩЬЮ Б-ГА!

Марк Бродкин

№18 Глава из будущей книги
Автор Самуил Красильщиков (1928-1996г.г.). Написано в 1991 году.
С ПОМОЩЬЮ Б-ГА!
Я, Красильщиков Самуил, родился в 1928 году в городе Витебске, БССР. К началу войны 1941 г. был воспитанником детского дома, расположенного в восьми километрах южнее Витебска на шоссе Витебск-Орша.
5-го июля 1941г. наш детдом пытались эвакуировать, но, проехав километра два восточнее станции Рудня Смоленской области, 8-го июля 1941 г. наш эшелон был разбит немецкой авиацией. Вагон наш сгорел от прямого попадания бомбы.
Мы, оставшиеся в живых воспитанники, во главе с одной оставшейся воспитательницей, пытались идти дальше пешком в сторону Смоленска. Шли ночами, опасаясь обстрела немецкой авиации.
Малыши не выдерживали, засыпали на ходу на дороге, находили их в темноте, подымали и шли дальше. Маршрут точно не знаю, но знаю, что вблизи шли бои за Смоленск, прошли город Каспля Смоленской области. Потом, где-то под Ярцевом, высадился немецкий десант, и мы оказались на территории, занятой немецкими войсками.
Это было в конце июля (а может быть, в начале августа). Остановились в одной из деревень, расположились в довольно обширной деревенской бане. Часть сохранившихся наших вещей обменивали на хлеб и молоко у местных жителей. Иногда нам давали мясо. Кончалось лето. Как быть дальше? Пришлось возвратиться в наш бывший детдом на Витебщине. Возвратились мы где-то в середине или ближе к концу августа 1941 года. Два наших двухэтажных здания были уже заняты немецкими учреждениями (санчасть, кажется, и какой-то штаб). Деревянная одноэтажная школа - под казарму немецких солдат. Нам освободили полшколы, и мы стали там жить. Директором стал бывший учитель русского языка в нашей школе до войны - Павленко Антон Емельянович.
Тогда же я узнал, что моя мама и сестра попали в гетто в Витебске, образованное где-то в начале сентября 1941 г. Брат мой Гриша, 1924 года рождения был забран в августе 1941г. и расстрелян. (Маму и сестрёнку расстреляли вместе с гетто где-то в ноябре 1941г.)
В начале сентября 1941 г. я был в гетто и искал там маму, но не нашёл. Расположено гетто было на западном берегу Западной Двины. Туда вёл через Двину понтонный мост, наведённый немецкими войсками взамен взорванного отступавшими войсками Красной Армии постоянного моста. Вдоль западного берега реки была натянута колючая проволока в редкие две-три нити. За этой проволокой до самого железнодорожного вокзала, протянувшись вдоль реки, и находилось гетто. Мужчин я там не видел. Были дети, женщины, старики и старухи. Я там не заметил ни одного целого здания. Всё было разрушено и взорвано. Висели лестничные клетки. На них я видел сидевших и лежавших, каких-то опухших старых женщин, кое-где дети. Каким-то образом заехала туда крестьянская подвода, а на ней - соломенная подстилка. Сбежались люди, расхватали солому и стали жевать её. Я понял, что они очень голодны. Хлынул сильный ливень и поиски мамы я прекратил, рассчитывая через неделю повторить их.
Вернувшись в детдом, я узнал, что Витебской комендатурой отдано распоряжение составить список национальностей воспитанников. Нас оказалось шесть евреев, в том числе три девочки. Евреи, то есть мы, должны были быть доставлены в Витебское гетто.
Я уже видел, знал, что нас там может ожидать. Конкретно, каков конец будет гетто, я, конечно, не знал, но чувство большой опасности было, носились слухи и пр. Мы (втроём) сговорились сбежать.
Девочки побоялись. В дальнейшем я узнал, что их расстреляли.
Сбежали и скрылись в лес, что находился между двумя шоссейными дорогами: Витебск-Орша и Витебск-Смоленск. Это произошло 25 сентября 1941г. Неделю прожили в лесу в сооружённом нами шалаше из веток. Подкапывали на опушке колхозную картошку, пекли её и тем питались. Было холодно ночами и страшновато. Надо было что-то предпринять. Решили идти на Москву. Маршрут - восток, туда, где всходит солнце.
Шли по-разному: по лесным опушкам, по шоссе, но было опасно; затем просёлочными дорогами, по лесу, ориентируясь в солнечную погоду по солнцу. Достаточно помёрзнув и наголодавшись, а потому и осмелев, стали заходить в деревни, просить ночлега. Чаще всего пускали, давали покушать и даже с собой. Кое-где нам дали даже что-то из одежды (мы вышли одетыми по-летнему. Но зима наступала рано (в начале октября уже пошёл первый мокрый снег). Подножный корм исчез.
Однажды, недалеко от Смоленска, нас задержали в какой-то сосновой чаще немецкие солдаты. Там, оказывается, расположилось небольшое немецкое подразделение, а мы его не заметили. Две недели нас держали, заставив пилить дрова и чистить картошку. Потом отвезли в Смоленскую коммендатуру. Бургомистр велел оформить на нас какие-то бумаги, и пало подозрение, что мы "юды". В помещении было много гражданских лиц и немецких офицеров, но выхода не было, и мы "пустились" бежать. Нам удалость выскочить и уйти от погони, видимо не очень усердной. Просидели в Смоленске в резервуаре с позеленевшей водой какого-то бездействующего фонтана. С наступлением темноты выбрались за город и попали в какой-то лесок. Костёр нечем было развести, да и боялись его разводить. Вот и пришлось оставаться в мокрой одежде. Далее - опять просёлочными дорогами...
Не знаю, как объяснить следующее: утром, выйдя из деревни, где мы переночевали, собрались идти дальше. Но один из нас, Бим Борис, повёл себя странно. Глаза широко раскрыты, зрачки расширены, стал агрессивным, начал ходить вокруг нас кругами, всё более и более увеличивая их радиус. Была метель, мы начали мёрзнуть, уговаривали его идти дальше, но он молча продолжал расширять круги, всё дальше удаляясь от нас. Так и скрылся он в усиливавшейся снежной метельной мути. Больше я о нём никогда ничего не слышал.
Думаю, что у него после всего не выдержали нервы, что-то произошло с психикой.
Мы остались вдвоём с Торговцевым Рахмилом. Пошли дальше. Просёлочные дороги, деревни. Почему-то было попали в Калужскую область, стали брать левее, опять попали в Московскую область. В одной из деревень остановились в пустой школе. Там на полу валялись картошка, солома, банки, бутылки. Сварили в печи картошку, "заправили" остатками из банок и бутылок, поели, а дальше ничего не помню. Очнулся в какой-то хате на печи, накрыт тулупом. Хозяева мне сказали, что я был без сознания около трёх суток. Сказали, что мой "попутчик-еврейчик" взят на ночлег в другую хату. Больше я его не видел.
Я остался один. Пошёл дальше. Идти стало почти невозможно. Сильные морозы, появилось тяжёлое дыхание в груди, сильные боли в животе. К тому времени у меня уже были обморожены пальцы ног и рук, кое-где лицо. Последнее время я мог преодолеть расстояние только от одной деревни до другой, а это всего2-3 километра, может где-то и больше.
Но уже слышна была артиллерийская канонада, иногда даже пулемётная очередь. Значит, близок фронт, т.е. конец пути. И я шёл дальше. Я попросился на ночлег в одной из очередных деревень. И вдруг крики: "Ой, жгут дома!" Все стали выбегать из домов. Я тоже. Немецкие солдаты с факелами в руках поджигали дома. Жители деревни куда-то устремились. Я за ними, но вскоре отстал. Бежать я не мог. Все скрылись в ближайшем лесу. Я добрался до леса, но никого. Темно, мороз, один, ночь. Я почувствовал, что замерзаю. Потянуло видневшееся сзади зарево, и я возвратился в ту же деревню. Ни жителей, ни немцев. Два пылающих ряда домов. Улица была довольно широкой, и поэтому можно было между двумя рядами терпеть жару. Зато я согрелся. Так и просидел на пенёчке между горящими домами. Полнейшая тишина, да слабое потрескивание догорающих домов. Вскоре они стали разваливаться, да и начало светать. Стало опять холодно, и я пошёл дальше. Выйдя на опушку небольшого леска, я наткнулся на наших, советских солдат. В ватных брюках и фуфайках, в ушанках они кто сидел, кто лежал на снегу, а командир делал какую-то перекличку. Я понял, что я перешёл линию фронта. Это произошло 22 декабря 1941 года где-то в районе Можайска.
Далее - особый отдел какой-то воинской части, почему-то раздевание догола, допрос, били, но не очень сильно, стерпеть можно было (приняли за немецкого "лазутчика"), потом ночью под охраной - в штаб какой-то дивизии, там беседа с командиром с двумя ромбами. Видимо разобрался, отпустили. Далее - Москва. Я слышал, что там есть Моссовет. Пошёл туда (больше я не знал куда). А оттуда - "чёрный ворон", "Даниловка" (Центральный детприёмник). 4 дня в какой-то камере: два окна, милиционер у дверей, ни стула, ни стола, ни нар. Сидеть можно было на полу. Контингент - человек 50. 4 дня драк и избиений. Я был очень ослаблен и серьёзно сопротивляться не мог. Но поддаваться нельзя было. Ну что ж, хотя и окровавленный, но дотянул до следующего "этапа". Потом ещё неделя в нормальном помещении с кроватями, но в сильном холоде. Потом Пенза, детприёмник, далее - детдом в Нижнем Ломове Пензенской области. С месяц отлёживался. Зажили руки и ноги. Потом - торфоразработки, лесозаготовки, ремесленное училище в г. Сатке Челябинской области, завод карамзитного кирпича "Кирамзит".
25 сентября 1944 г. вернулся в Витебск. На месте бывшего детдома - несколько кучек битого кирпича, да среди этого мусора кое-где детские сандалики. В самом Витебске - то же ничего. На главной улице, вдоль трамвайной линии пробилась приличная травка - недурной корм для коз. А кругом развалины. На моей родной деревянной улице (Песковатики) в основном одни фундаменты. И здесь я окончательно понял, что я остался совершенно один: мама, сестрёнка, брат Гриша расстреляны. Два брата, Лёва и Давид, неизвестно где, да и живы ли? Из других родственников я никого раньше не знал.
Далее опять ФЗО в Орше, опять детдом, попытки продолжения учёбы. Закончил среднюю школу, поступил в педагогический институт, физмат. Но нужно было зарабатывать на жизнь. Воспитатель в детдоме. Армия. Грузчик. Фрезеровщик. Конструктор. Политехнический институт(заочные - Ленинградский и Минский). Бросил на пятом курсе - больше болел, чем учился. Так и не получил законченного высшего образования и не приобрёл настоящей специальности, не стал хорошим специалистом. Создать себе хорошие жизненные условия так и не сумел: сказывались то недостаток физических сил, то пятая графа "еврей", то ответ на вопрос анкеты "проживал ли на оккупированной территории?" - "да".
Сейчас я в Израиле. Болезни, к сожалению, продолжаются... Не очень весело. Но я уверен, что оставшиеся годы (по возрасту я могу ещё прожить годы) можно ещё прожить достойно.

ДЕД

Марк Бродкин

№17. Рассказ из будущей книги
Автор Саша Красильщиков
ДЕД
Ах, дед, дед ты мой! (См. фото, дед в молодости). Какой ты был! Высокий, статный – даже в свои 65 лет. Всё было в тебе большое – большой, широкий лоб, крупный подбородок, густые брови, и глаза чёрные и смеющиеся. И всегда-то ты напевал. Простодушный, вспыльчивый, и мгновенно отходчивый. Не хватило нам с тобой времени, чтобы как следует сойтись. Со мной ты был ребёнком, даже обижался как-то по-детски в наших пустяковых спорах…
Нелёгкая жизнь выпала ему, как говорится: ни чинов, ни званий – добросердечная, внешне чуть грубоватая, натура. Он всё делал весело и с песенкой, вот как эта: «…Ну что сказать, мой старый друг…», - напевая своим низким, приятным и невероятно картавым голосом.
Про войну (на которую он отправился ещё в 39-ом, потом – Финская, потом, с первого дня, Отечественная и, напоследок, после тяжёлого ранения, прямой дорогой через дикие сибирские просторы – на Восток, в Китай – налечь на японца, так и вернулся он в конце 45-го, оставив где-то там, разбросанных в земле по всем фронтам своих пятерых старших братьев) он мне не рассказывал никогда. Красоваться придуманными подвигами – не в его характере, а перекладывать непростую ношу на плечи ребёнка – как бы не раздавить. Лишь бабушка иногда вынимала его несколько наград, среди них – орден «Отечественной войны», «Красной звезды», а остальное – медали. Война напоминала о себе лишь глубокой ямкой у самого виска – страшным следом ранения.
Вытащить из него рассказы о прошлом можно было лишь усадив за бутылочку горькой, к которой он никогда не испытывал неприязни. Водочка раскрывала его, бередила душевные раны и запускала глубинные, наболевшие воспоминания.
Однажды собеседником в такую минуту оказался мой отец. Потом уже, через много лет он передал мне рассказанный дедом военный случай, в котором нет особого блеска, но есть искомое, прекрасное ощущение правды.
На фронте у деда, на первый взгляд, была должность отнюдь не претендующая на героизм. Имея сержантские лычки, командовал он взводом связи какой-то там части. Что делать связисту на войне? Известное дело, пока тихо – главное, чтобы комар носа не подточил. Да и уважаемые люди – знаются с начальством, в курсе всех штабных дел, есть время и себя привести в порядок, да и другим жить дать. Компания тоже, как говориться, приятная – несколько девушек-телефонисток, да парочка связистов-мужчин. Ну а приходила горячая пора, тут-то и начиналась основная работа.
Держать связь под обстрелом – не такая уж это лафа! Хорошо, если засиделись на одном месте – сидишь себе в любовно вырытом блиндаже и только бледнеешь от мысли – как бы не превратился он в удобную общую могилку, но скучать, впрочем, не дают - все требуют связи, и знать ничего не желают – давай, и всё тут…
Другое дело – в наступлении, только, как говорится, поспевай – подтягивай провода, мотай катушки, маскируй линию, как бы не приметили и не рванули. Иногда – кромешный ад, головы не поднять, а тут какой-нибудь шкет из штаба – давай мол связь, дрит твою ковырялку! И хоть тут лопни, приходилось лезть порой в самое пекло – соединять провода. И вот, считай, кто полез, глядишь – готовенький мертвец. Возвратиться из такой переделки – гиблое дело!
Вот однажды и случилось.
Был тяжёлый обстрел, неразбериха и сумбур – никто не знает, кто находится впереди, кто – сбоку, кто спереди, а кто сзади. Разладилось чего-то. Немцы шуруют по всем статьям, всеми наличностями. Связь еле-еле сочится, прерывается – мало было времени, не успели наладить как следует. И тут-то всё отключилось, прервалось окончательно. Ну что ж, кому-то надо ползти, проверять кабель, момент-то ответственный, связь какая-никакая должна быть…
Ну вот, оглядывает дед свою команду, выбирать особенно не из кого. Сгорбленные фигуры с зелёными лицами. Кивает одному мужику, бывалому, не первый день на горячем, - мол, ты идёшь! Ну, тот молчит, только пот на висках, да пуще побледнел. Остальные чуток выпрямляются, вздыхают – пронесло вроде на этот раз. Вылезают дед с солдатом из блиндажа: ой, что это делается, света белого не видно, пристрелялись, гады! Всё в сполохах и муторной гари. Не вернуться солдату, это, как пить дать, не вернуться, но что делать-то?
Солдат, немолодой уже мужчина, видимо тоже всё понимает. Зрачки его расширены, и слепой ужас в каждой чёрточке его лица. Не выдержал, рванул гимнастёрку на груди, будто задыхаясь и заорал истошно: «Я…не могу я!!! Дети у меня, ты понял!!! Дети…трое…трое малых..на кого я их оставлю!!!» Он кричит, плачет, падает на колени, целует грязные дедовские сапоги. Дед отпихивает его, ругает, распинает самыми, что ни на есть последними словами, пытаясь привести в чувство, но что поделаешь со страхом смерти?? «Ну вот, что нашло на меня, не знаю, - рассказывал дед моему отцу, - жалко вдруг его стало, как-то вдруг неуместно жалко, взять вот так теперь и послать человека на смерть, не мог я этого вытерпеть, как-то выскочило из головы, что и у меня-то дома трое деток осталось…»
Словно вспышка, сверкнуло решение. Ругнув его в последний раз, застегнув потуже ремень и поправив автомат, дед подтянулся на бруствер и кинулся в это кипящее, громыхающее жерло снаружи…
Он полз, не помня себя, шепча молитвы, прижимаясь к земле, стараясь слиться с ней, ощущая себя жалким комочком среди обезумевших исполинов, и всё же неуклонно продвигаясь вперёд…
Ему удалось проползти совсем не много, как вдруг звук крупного снаряда заставил его судорожно напрячься. Снаряд летел прямо в него…почти в него – колоссальной силы взрыв раздался считанные десятки метров позади, там, где находился блиндаж его взвода связи. Деда подбросило, перевернуло и, теряя сознание, он ещё успел увидеть, как на месте обжитого, надёжного укрытия образовалсь безобразная, чёрная, дымящаяся воронка…
Очнулся он под вечер, нашёл в себе силы вернуться назад и убедиться, что никого и ничего, кроме остывающей могилы не осталось от целого взвода. Подобрала деда штабная «эмка»…
Так милосердие спасло ему жизнь.
Что ещё можно сказать? Потом было ещё ранение, на этот раз тяжёлое, в голову. Врачи, не надеявшиеся, что дед поправится, не могли не надивиться его выздоровлению. Впрочем, один из них, видимо большой дока, заметил деду: «Знай, дружок, ранение это тебе всё-таки аукнется лет через тридцать…»
Так и случилось. Ровно через тридцать лет, в 1974 году, деда, ещё бодрого, внезапно парализовало и осенью того же года война-таки настигла его. Аукнулось ранение-то…

СЕЙЧАС ЖЕ НАЗАД

Марк Бродкин
№16 Глава из будущей книги
Автор Саша Красильщиков (1962 г.р.). Рассказ о спасении бабушки, семилетней мамы (Геня-Гинда Левинсон, см. фото) и её двух сестёр. С помощью Б-га!
СЕЙЧАС ЖЕ НАЗАД
... Поезд, готовый к отправке, составлен из разношерстных вагонов. Пасажирские и товарняк, новёхонькие и видавшие виды, а ещё - открытые платформы с наскоро натянутым брезентом, испещрённым маслянными пятнами... Мама бежит с живым свёртком - маленькой девочкой на руках, а мы, две испуганные сестрички, хватаемся за подол, стараясь изо всех сил не отстать. Поезд скоро тронется, а мы ещё здесь, в этом ужасе разрухи, неведомой, но реальной угрозы, среди безумной рычащей, рыдающей, блеющей толпы. Цель одна: во что бы то ни стало вцепиться в уходящий, далёкий, но ещё без войны, мир... Мы задыхаемся под тяжестью нацепленных на плечики мешков. Мы стали вдруг взрослыми и наше желание - только бы пережить этот ужас... Вот товарный вагон и просвет сквозь толпу. Мы ныряем туда. Мама бросает на солому живую ношу, остервенело карабкается вслед и, почти улыбаясь, подаёт нам руки. Мы в вагоне... Это наш дом... Это теперь наш единственный в мире дом... И мы вместе. Прижимаемся к маме и плачем от счастья. Поезд ещё стоит... А публика в вагоне избранная: женщины с богатыми чемоданами, в новеньких модных шляпках, блестящих шарфиках и целых туфельках; солидные, ценные для тыла мужчины в добротных френчах, полные девушки с брезгливыми глазами. На нас смотрят напряжённо и недовольно, мы вносим дискомфорт даже в этот вагон для скота, наши горшки и детские жалобы оскорбляют откормленное достоинство партийных жён... А потом недовольство выливается в снисходительные жалобы. На нас сетуют: разве нет детских вагонов? А антисанитария! А гигиена. А запахи невыстиранного белья. Ах-ах. И вообще, поезд не идёт в Биробиджан. Эти еврейские неопрятные дети, с невычищенными носами, и,.. вы только попробуйте представить, - у них же наверняка головы полны вшей.. Всё это говорится, не глядя на нас, между собой, между закусыванием бутербродом и питьём минеральной. Мама дышит глубоко, кусает губы, она готова сорваться, но что может простая фабричная работница противопоставить надменной насмешке провинциальных тигриц. Только гордое презрение. Мама вскакивает, спрыгивает на платформу, берёт нас, испуганных, за руки и, не оглядываясь, почти не спеша, идёт назад, навстречу глубящейся туче. Мы хныкаем, но в тайне довольны. Мы возвращаемся домой! К привычной жизни. Откуда нам знать, что её уже никогда не будет. Откуда нам знать, что впереди мучения и смерть.
Навстречу мамин знакомый с фабрики. Невзрачный мужичонка в мятом пиджаке и кепке. "Ты куда?! - орёт он с места в карьер на маму, - ты знаешь, что немцы делают с евреями?! Назад, сейчас же назад!"
Он хватает нас в охапку, вырывает узлы из маминых рук и молча, зло разбивает осиную толпу, забрасывает нас в тот же вагон и нестерпимо долго, но сладостно кроет матом раскрывших было рты хомяков и каракатиц. Он трясёт кулаком, на шее готовы взорваться жилы, а мама, прислонившись к запыленной стенке вагона, закрывает глаза, прижимает опять нас к себе и тихо-тихо несмело плачет...
Поезд трогается, впереди синеет воздух, а позади - развёрстывается преисподняя...

МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТО

Марк Бродкин

№15 Отрывок из будущей книги

МОЖЕТ БЫТЬ, ЧТО...

Мой брат, Наум Каплан (1908-1941г.г.), погиб на войне. Его вдова с ребёнком в 1945 году выехала с польским солдатом-евреем в Польшу. Они поженились и прибыли в Палестину на легендарном корабле «Эксодус» ещё до провозглашения независимости Израиля.

У вдовы моего брата в Белоруссии оставалась родня. Они попали в гетто. Всех евреев вывели на расстрел и заставили рыть яму для своей могилы. Сестра вдовы смогла бежать с помощью своего жениха-партизана».

Марк Бродкин. Я не знаю всех подробностей произошедшего, но эта история очень напоминает историю спасения предков Джареда Кушнера, зятя американского президента Трампа. Кто знает, сколько таких историй могло быть в то время?

ОНА НА СВЕТЕ БЫТЬ ДОЛЖНА, МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ СТРАНА

Марк Бродкин

№14. Глава из будущей книги
Рассказала Людмила Бродкина
ОНА НА СВЕТЕ БЫТЬ ДОЛЖНА, МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ СТРАНА
О существовании Израиля я узнала 5 октября 1957 года. 4-го октября запустили первый спутник, а 5-го октября все газеты были заполнены поздравлениями советскому правительству. Я знала все страны-поздравители кроме одной - Израиля. Неплохая эрудиция для 10-летнего ребёнка, это папа постарался.
Я спросила у папы, что это за страна, кто в ней живёт. И вдруг папа сказал: «Евреи». Я, естественно, спросила: «Так почему мы туда не едем?» А папа ответил: «Потому что там капитализм». Мне стало жалко, что там капитализм, я знала, что капитализм – это плохо. А то КАК БЫ БЫЛО ЗДОРОВО ЖИТЬ В СТРАНЕ, ГДЕ ОДНИ СПЛОШНЫЕ ЕВРЕИ, И ВО ДВОРЕ ДЕТИ НЕ ДРАЗНЯТСЯ!
Под всеми поздравлениями стояли подписи главных людей страны. Там были президенты и премьер-министры, даже попались один король и две королевы. Только под израильским поздравлением стояла подпись: «Самуил Микунис, секретарь коммунистической партии Израиля». Я спросила у папы, что это там за капитализм, если главный человек – секретарь компартии. Но тут пришла мама и пресекла лишние разговоры. Таки тяжело было моим родителям меня воспитывать.
А в следующем поколении всё повторилось. Нет, мы от Яши существованя Израиля не скрывали, просто он был ещё очень маленький. Ему было 5 лет, когда ОН УСЛЫШАЛ от соседского Вадика Иванова, что ЕВРЕИ – ПЛОХИЕ ЛЮДИ.
Яша спросил нас: «Мы скоро в Еврику поедем?» Мы сначала не поняли и переспросили: «В какую ещё Еврику, что такое Еврика?» Он удивился, что его родители оказались настолько бестолковыми и объяснил нам, что Еврика – это страна, где живут евреи, мы туда поедем, а Вадик Иванов – нет.
Только тут до нас дошло. Дело было в том, что мы любили читать научно-популярные книжки. Книжки из серии «Эврика» стояли у нас в книжном шкафу рядом. (Мы ещё тогда не знали, что на иврите «авракА» означает «озарение»). Мы брали какую-то из них и шутя говорили: «вот сейчас еврику почитаем»; иногда Марк приходил из книжного магазина с новой книжкой и говорил: «ещё одну еврику купил». А дети же всё видят и слышат, даже когда родители думают, что не занимаются их воспитанием.

А это мой старый стих, но публикуется впервые.

Когда я сына родила,
была беременна стихами.
Письмо в стихах я начала,
да так и не послала маме.

«Ты родила меня, вскормила,
и, чтоб мне легче было жить,
ты не Эсфирью, а Людмилой
меня решила «окрестить».

Простите умершие предки,
забыты ваши имена.
«Мы - дети новой пятилетки,
нам архаичность не нужна».

Я родилась чтоб быть счастливой,
чтобы учиться и любить,
чтоб силы творческой приливы
в стихотвореньях воплотить.

Чтоб, говоря ещё едва,
ходить не научившись ловко,
узнать «ругальные» слова:
«зараза», «сволочь» и «жидовка».

Ты говорила; «Не сердись,
и не держи на них обиды.
Весь этот антисемитизм –
капитализма пережиток».»

Прошло пять лет. Сынок подрос,
и стал мишенью для соседей,
и задал роковой вопрос:
«Мы скоро в Еврику поедем?

ОНА НА СВЕТЕ БЫТЬ ДОЛЖНА,
МОЯ ЕВРЕЙСКАЯ СТРАНА?»
Что спросит правнук у меня,
столкнувшись с этим пережитком?

Скорей в Израиль! Ждать ни дня!
Пока не заперли калитку,
До Израиля мы добрались только за месяц до Яшиной бармицвы (13 лет). В поколении внуков уже нет необходимости задавать вопросы об Израиле.
Мы дома.ть или скрыть

НА СТУПЕНЯХ РЕЙСТАГА

Марк Бродкин
 Отрывок из будущей книги (№13)
Рассказал Владимир Ошеров (1936 -2014г.г.)
НА СТУПЕНЯХ РЕЙСТАГА
Мама сильно переживала, когда совсем прекратились письма от отца, а с началом войны они были очень редкими.В 1941 году дивизия, где служил отец, попала в окружение. Командование приказало всем коммунистам уничтожить свои партийные документы. Как рассказывал отец, он свои документы уложил в консервную банку, залил смолой и закопал. Потом окруженцы вышли к своим, но документов с собой у них не было, и членство в партии им не восстановили.
Отец подавал апелляции в ЦК (Центральный Комитет) с просьбой восстановить в КПСС, нашёл свидетелей, подтвердивших приказ командования. Он просил отпустить его на поиски документов.
Только в конце 1956 года отца вызвали в Москву в ЦК КПСС на комиссию по рассмотрению личных дел и восстановили в партии с полным стажем.
На фото ПАВЕЛ (Файвель) САМУИЛОВИЧ ОШЕРОВ НА СТУПЕНЯХ РЕЙХСТАГА В БЕРЛИНЕ.
Марк Бродкин. Обратите внимание на надписи справа возле руки статуи, под локтем. Там написано "Паскевич" и далее надпись, если не ошибаюсь, еврейскими буквами.